“Лишившись церковных стен и даров, мы можем поискать их в том, где-то запрятанном, затурканном в нас человеке”

ПОДЕЛИТЬСЯ

Автор этих записок – отец Владимир. Православный священник из итальянской Брешии. Владимир Зелинский. Всё это тяжелое время он вел у себя в ФБ репортаж из самого центра эпидемии.

****

7 мая. Первый выход из дома дальше 100 метров. Первая прогулка на велосипеде. Внезапное чувство легкости и скорости. Первая, после двух месяцев, дорога в храм. Входишь и тебя обдает запахом непогасшего очага, который обычно не замечаешь. Никого, ты один. Как там у м.Антония? я смотрю на Него, Он (может быть) смотрит на меня. Не знаю, смотрит ли, но дает ощущение счастья.

***

6 мая. Ломбардия. Из разговора с врачом, позвонившего, чтобы попросить помолиться о его дяде, только что умершем от короновируса. «Никогда в жизни такого не видел, даже не думал увидеть. Люди звонят в скорую помощь, задыхаясь, сосуды легких забиты тромбами, и слышат в ответ: «Ничего не можем сделать, в больнице мест нет, кислорода нет, оставайтесь дома, умирайте дома». Сейчас стало немного полегче. Места освобождаются. С 4 мая началась вторая фаза, открылись некоторые производства и даже бары почти, банки работают в нормальном режиме, прогулка больше не преступление. Но еще посмотрим, что будет через две недели. Если накроет вторая волна, все закроется снова и надолго. Мы, итальянцы, привыкли, что так люди умирают только в Африке или в Азии, а мы пьем кофе и ездим в отпуск на море. Так устроен мир, каждому свое. Теперь Господь немного переменил наши роли, мы не вправе роптать».

***

2 мая. «В первый день недели, очень рано, неся приготовленные ароматы, пришли они ко гробу….» (Лк.24,1).

«Еще кругом такая мгла, еще так рано в мире…» (Пастернак). Эта рань как бы ранена предыдущими днями. Тогда были заговор синедриона, суд Пилата, вопль толпы. Крест, у которого они стояли, погребение, в котором участвовали. Мария Магдалина, Мария Иаковлева, Мария Клеопова, Саломия пока не знают, о чем им возвестят приготовленные ароматы.

Ароматы не говорят, они празднуют. Это праздник приношения, природу которого не могу разгадать. Праздник силуэтов из мглы возникающих учениц (не учеников!) Иисуса, идущих к пустому гробу, которого они еще не видели.

Как сказано у Исайи: «Сторож, сколько ночи? Приближается утро, но еще ночь».

Ночь уже прошла, но они этого до срока не видят. Вера, которая их привела ко гробу, не имеет зримой опоры. Она возникает из того первоначала, который соприкасается с Богом. Это вера-тайна, тайна-любовь, потому что Лицо, к которому она обращена, еще во мгле. Таков особый дар быть женщиной: знать Бога знанием, еще не родившимся. Знать Его иначе, может быть, даже знать Его иным. У мужчин свои дары: ясно мыслить о Боге, говорить о Нем догматически правильно, учреждать миссии, возводить соборы, состязаться в слове, носить меч духовный, о другом мече тоже не забывая, оружие у нас всегда под рукой. Но такой предрассветной веры, требующей ночью подняться, чтобы идти к мертвому телу с ароматами, полагаясь только на доверие, на тихий зов, непонятно на что, она у нас, даже если и есть, то непременно под оком проверяющего разума.

Какой священник не слышал, в постсоветское время особенно? «Батюшка, простите, в церковь много лет не ходила, но на Пасху куличи каждый год пекла. Муж был неверующий, сама в партии состояла, но с детства знала, что Он есть и рядом. И жить старалась по воле Божьей. Не всегда получалось, конечно, только теперь поняла…»

Так было, есть и будет. Хоть при коммунизме, исключительно мужским тестостероном придуманным, хоть под глобализацией. Дар женского знания Бога можно заморочить атеизмом, вытеснить феминизмом или вещизмом, даже как-то оцифровать, он все равно останется. «Ибо дары и призвание Божие непреложны», как говорит Послание к Римлянам.

***

30 апреля. «Весенний день тридцатого апреля с рассвета отдается детворе…» (Пастернак, 1931 год и перспектива всего последующего). Потому что потом Первое мая, очень взрослый, солидный праздник, торжество солидарной радости трудящихся, марширующих, несущих плакаты и транспаранты. А что если бы и этот важный день с самого начала отдать нетрудящейся детворе? И другие попробовать? Может, и коммунизма бы не было и вируса бы не стало?

***

30 апреля.

  • У Владимира Буковского в его первой книге («И возвращается ветер…») есть такой веселый автошарж, который запомнился. Медведь лезет на дерево за какой-нибудь приманкой. Рядом повешена здоровенная деревянная колода, она ему мешает. Он ее отпихивает, колода откачивается в сторону, потом легонько бьет по медведю. Он сильней отпихивает, она сильней бьет, наконец, разозлившись, войдя в азарт, он ее так отпихнет, что она, разогнавшись, так по нему ударит, что собьёт с дерева.

Колода – это сила и власть, а медведь – диссидент, взыскующий правды. Диссидент протестует против зла, которое вопиет к небу, он, видите ли, не может молчать. И за каждое немолчание колода бьет все сильнее; зачем не в свои дела лезешь, мудрые люди занимаются только своими. Иногда действительно мудрее было бы промолчать, но бывают дела, о которых молчать не можешь ни перед другими, ни перед собой. Вот ты, популярнейший проповедник, небом избранный Златоуст, и потому пишут тебе, апологету и воителю, ребята из Казанской или иной семинарии, что жизни не стало от приставаний нетрадиционной ориентации в высоком сане и чине. Конфликта тебе не надо, ты, возможно, по своим каналам переплавляешь жалобы высокому начальству, которое само по себе дурную ориентацию не одобряет, но очень не любит когда снизу ему указывают, как и где наводить порядок в его хозяйстве.

На петицию ответа не поступает, но устно, частным образом тебе дают понять, что не твое это протодьяконское дело копаться в чужом белье. Совсем легкий удар колодой, человек понимающий сразу поймет и больше провоцировать ее не будет. Ты – понимающий, но слово твое крылато, не привыкло в клетке сидеть. И оно взлетает, разлетаясь по виртуальному миру. Тут уже колода бьёт посерьезней, лишает права преподавать, продавать твои сочинения в церковных лавках. Ах, ты так? И вдруг, оказывается: всё, что говорили те самые, кого ты недавно называл «врагами Церкви», ты знал и раньше, когда жестко с ними полемизировал. И даже больше знал и сказать лучше мог, умением располагать слова в боевом порядке, Бог тебя не обидел. И раз ими по колоде. Она отлетает далеко, может быть, даже задерживается в полете. И выбирает правильную позицию для удара. Находит уязвимый пункт, там, где ты действительно проявил слабину, согрешил глупостью, изрек бестактность, что при непрерывном словесном потоке даже и неизбежно. И, конечно, находит, потому что давно прицеливалась.

Ты, конечно, в долгу не останешься. У тебя в запасе еще много всяких правд, протестов, копий, стрел и даже маленьких бомб. Только ты уже никому не опасен, ты на земле. Дерись оттуда, снизу с колодой, она и внимания не обратит. Мало ли что там отщепенцы обиженные наклевещат. Ты больше не на дереве, не на высоте, иди на все четыре стороны. Можешь теперь основать секту разгневанных протодьяконов, повесь себе на шею как погремушку это звание, потому что храмовых регалий у тебя больше не будет. Не ты первый, не ты последний.

И вот на земле сидя, со ствола сбитый, рано или поздно задумаешься: а, может, действительно правда только одна, и живет она на большом зеленеющем дереве с тяжелой колодой, а та личная, грозная и разящая, что была твоя – у разбитого корыта?

***

24 апреля.

  • Позавчера в Италии умерло более 500 человек. Вчера «только» 437. Всего у вируса по официальной статистике 25085 жертв. Больше половины из них у нас, в Ломбардии. Но в отделениях интенсивной терапии уже стали освобождаться места. Говорят, медленно, медленно пандемия идет на спад. С таким спадом она может продолжиться еще многие недели. Признаю позицию ковид-скептиков («немногим больше, чем обычный сезонный грипп»), но с ними не полемизирую. Всего два месяца назад, 21 февраля, в Италии был выявлен первый больной, на которого никто не обратил внимание. Он заразил массу народа, кого-то и в живых уже, наверное, нет, но сам вылечился.

Вчера было 150-летие со дня рождения Ленина. Отлично помню его столетие: это была сплошная 9 симфония Бетховена, исполняемая всеми оркестрами, тарелками, утюгами и голубями. Ода к радости на полпланеты, спрятаться было негде. Само собой разумелось, что гимн будет допет и до 150, возгремит и на 200-летие и далее, ибо никому и в голову не могло войти, что брежневское время когда-нибудь может кончиться. Теперь, судя по тому пространству Фейсбука, где обитаю я (допускаю, что это очень ограниченное пространство), нынешнее 150-летие скорее промелькнуло, причем, как правило, в отрицательном контексте. Историки, народные витии, поголовно (опять-таки в моей округе) юбиляра осудили. Женское население, по-моему, вообще не обратило на него внимания. Молодым, даже и радоваться было скучно, что не жили тогда. Из пожилых, кто ударился в иронию, кто в сладость воспоминаний. Но здесь, простите, хочу поспорить с его критиками.

«В самом деле, пишет в своем посте о.Иннокентий Павлов, Ленин января 1917 г. не мог даже и помыслить, кем будет Ленин в январе 1918 года». Не только в январе 1918, но и в мире вообще. Даже и до сего дня. Почему же так случилось, и кто виноват? Ближайшими виновниками оказываются «февралисты» (керенские и родзянки), а за ними, наверное, вся русская интеллигенция, с Радищева начиная. Другие говорят: за триумфом Ленина стояла война, никак России не нужная, Россию вконец измотавшая, с чем действительно трудно спорить. О совсем несерьезных винах, типа жидомасонской, не стану и говорить. Но все эти инвективы в адрес Ленина, справедливейшие по сути, вызывают во мне спонтанный протест.

Ведь не Ленин же лично своими руками, дружившими только с пером и бумагой, Зимний брал. Не он работал во всех Чрезвычайках, расстреливал заложников, храмы ломал. Не руками своими, но идеями. Пусть очень простыми идеями, вложенными с лозунги типа: «грабь награбленное», но все же какими-то словесными формулами вместе с зараженным им фанатизмом, неодолимым напором. Именно эта комбинация сумела поднять высоченную человеческую волну, это цунами душ, которое не по одной России прокатилось, но и по миру всему. И катится где-то еще до сих пор. Ведь эти вчерашние крестьяне, подмастерья, люпмены, люди из местечек и предместий, которые воевали и гибли на красных фронтах, отбирали последний хлеб у своих сородичей, распинали священников, которые их крестили, были прежде всего за волю и лучшую долю. И губили души свои и чужие в обмен на слова. Кто-то из них Ленина читал или слышал, хотя и и читать мало кто умел. Но Ленин – наконец-то я понял это – был такой вирус идей с невероятной контагиозностью. И он работает до сих. Наша страна им переболела, но последствия до сих пор жуткие, а сколько еще в мире инфицированных. Это вирус переустройства мира по своему проекту в смертельной ли форме, в опасной форме, совсем в легкой, почти бессимптомной форме, которая завтра снова может стать убийственной.

Смешно сказать, даже в Италии, где лет 15 уже нет ни одного коммуниста в парламенте, в нашей буржуазной Брешии еще где-то полгода назад прошел митинг по воссозданию обновленной коммунистической партии. Даже небольшой стадион для того сняли. А в 90-годах приходили молодые люди со светлым взором, ладные такие, девушкам на загляденье, стучались в дверь, уговоривали купить их газетку Lotta continua («Борьба продолжается»), которая была (возможно, и до сих пор есть) даже не коммунистическая, а сверхкоммунистическая. И трудно было воообразить, что вот они, эти студенты-политологи или там идеалисты, разносчики пиццы, начитавшиеся книг, будут когда-нибудь «расстреливать несчастных по темницам». Нет, они скорее всего не будут. Их будут.

Вирус все еще бродит по Европе и случись ей скатиться в нищету, велик будет соблазн призвать новых юношей с газеткой (те, думаю, образумились), дать им оружие, а потом все покатится своим путем. Во имя справедливости или, наоборот, во имя спасения нации. И такой вирус мутирует лучше всякого ковида. Как вот ловко и незаметно вирус-Ленин смутировал в вирус-Сталина, под культ Ленина растоптавшего ленинскую партию. Готов спорить со всеми антисталинистами: не в злодее дело; уничтожение дела Ленина с именем Ленина на устах было уже записано в программе самого вируса. Не нашелся бы Сталин, откликнулся бы Киров, Тухачевский, Орджоникидзе, Бонч-Бруевич какой-нибудь и сделал бы приблизительно то же самое. А потом смертный, убийственный вирус непременно перешел бы в вирус разоблачительный, хрущевский, как бы даже антивирус, затем стабилировался в вирус-Брежневе, перестроился бы в вирус-Горбачева, ибо так «дальше было жить нельзя», и в конце концов выдохся бы, сошел на нет.

Кем угодно меня считайте, ну не верю я в исключительную роль личностей в истории. Не могу поверить. Вижу за ними только сконцентрированное в них коллективное безумие. Верю в роль вирусов великих идей (по апостолу: «духов злобы поднебесных»), ради которых зараженные ими личности всегда готовы пролить сколько угодно крови. Болеют такими вирусами сначала в острой фазе, потом в мирной фазе, потом они консервируются, затухают, проходят. Вчера расстрельщик, завтра, глядишь, перестройщик. Правда, и в форме ремиссии, вирус оставляет последствия, иногда надолго, иногда страшные. Все постсоветское время – это только ремиссия с рецидивом.

А 24 апреля,будет время вспомнить (надо бы молитвенно) кошмарный армянский геноцид. 105 лет. Тоже ведь не просто так, не одной кровожадности ради, но во имя сплочения великой младотурецкой идеи и нации…

***

22 апреля. Дни рождения: Гитлера, Ленина. И Рима. День памяти Катастрофы. Войны, Гулаги, Голодоморы, утопии, депортации, вирусы, кризисы. За вычетом тех немногих, чья жизнь как прогулка на катере, вся история – как улица ко Кресту «И муки облачко над ней», как сказано у Ахматовой. И воздух Воскресения над облачком.

***

19 апреля.

  • Друзья и сомолитвенники!

Все имена, которые поступили ко мне до 9.50, помянул литургически, т.е. на проскомидии. Те, кто пришли после выключения компьютера, помяну устно. Это был первый подобный опыт, для меня самого неожиданный. Внезпнно явилась мысль пригласить всех, кто хочет быть помянутым, и я, второй раз не думая, пригласил.

Называя каждое из имен, вынимая за них частицу просфоры, я ощущал, что в каждом из них свернулась чья-то неведомая, необъятная жизнь, у кого-то едва начавшаяся, у другого текущая по своему руслу или обреченная вот-вот пресечься… В подготовке литургии есть прикосновение к человеческому потоку, который вытекает из рук Слова, через которое все начало быть. Начало быть и перестало быть, чтобы к тем же рукам потом вернуться, быть ими принятым, ими воскрешенным…

Но, друзья мои, 2,5 тысячи имен за утро перед службой – это перебор. Случись мне снова созвать желающих на поминание, уместитесь в одну тысячу, не больше. Уж пожалуйста.

***

18 апреля. Пасхальную литургию завтра служу дома в 10 часов по европейскому времени. Кто хочет быть помянут, присылайте имена.
Добавление: речь идет о поминании на проскомидии, т.е. таинстве, поэтому, пожалуйста, пишите только сюда, а не в Мессенджер, чтобы завтра я не запутался. И не бесконечное число имен. У меня еще имен 400 от прихода.

***

«Сия бо есть благословенная суббота, сей есть успокоения день, воньже почи от всех дел Своих Единородный Сын Божий, смотрением еже на смерть, плотию субботствовав…» Четвертая Заповедь: «Соблюдай день субботний» исполняется во гробе. Открыто, вызывающе нарушая святость субботы во дни земного служения, Христос соблюдает ее там. Субботой субботу поправ… Не я это говорю, но творец стихир. «Днешний день тайно великий Моисей преобразоваше…» Значит, ради неведомого, немеркнущего, грядущего Дня была дана на Синае Моисею заповедь о почитании субботы?

****

15 апреля.

Страстная среда, память (осуждающая) о предающем Христа Иуде. Об этом сегодня замечательный пост о.Петра Мещеринова, правда, несколько раздраженный. Он упрекает византийских гимнописцев, что те фактически свели образ “злочестивого Иуды” к тому, что, “сребролюбием недуговав», он лишь захотел нажиться. Тогда почему пришел в храм и бросил свой заработок под ноги тех, кто ему заплатил, а потом и удавился? Помню, Сергий Булгаков всю жизнь мучился загадкой апостола-предателя.. Только что вышла книга Дарьи Сивашенковой о нем, но ее пока не раздобыл.

«Иуда пережил необыкновенное потрясение, разочарование, – пишет о Петр, и предал такого «неправильного» Христа» (т.е. не того Мессию-Победителя, Которого все ожидали – В.З.), … потом раскаялся, потом вообще уже не знал, куда деться…»

Здесь, думаю, уместно было бы вспомнить толкование о.Баргила Пикснера из второй книги его дилогии «С Иисусом в Иерусалиме», которую довелось перевести. Оно очень близко к взгляду о.Петра, но немного продробней, я бы сказал, неожиданней:

«Что могло подвигнуть Иуду на такое действие?

Едва ли он сделал это из-за денег. Упрек Иисуса во время трапезы в Вифании мог вызвать в нем какие-то мысли о мести. Если он действительно происходил из Кариота (деревне на границе с Иудеей), откуда некоторые экзегеты выводят его имя Иш Кариот (человек из деревни Кариот), тогда он был единственным негалилеянином среди Двенадцати. Ощущал ли он себя все большим чужаком в группе Двенадцати? Я думаю, что он был – также, как и его товарищ апостол Петр – зилотом или, по крайней мере, ему был близок образ мышления зилотов. В конце концов и другие апостолы были не слишком далеки от этого круга идей.

Постепенно Иуда понял, что у Иисуса не было намерения воплотить Собой тот образ триумфального Мессии зилотов. Этот Иисус был для него слишком кроток, Он не обнаружил никакого желания стать предводителем народа Израиля в его борьбе против языческого владычества. Он был Человеком, который не хотел брать в руки оружия и трижды говорил о Своей приближающейся смерти. Во время трапезы в Вифании Он упомянул даже о Своем погребении. Увы, этот Человек обладал огромной силой чудотворения и народ следовал за Ним. Он, Иуда, должен сделать что-то, чтобы пробудить Иисуса от Его летаргии. И лучше всего было бы передать Его в руки врагов, чтобы побудить Его к сопротивлению. Иисус обладал силой для того, чтобы справиться со своими недругами. Ему стоило только захотеть этого. И вот пришел момент, чтобы заставить Его действовать, иначе все их усилия оказались бы напрасными, а надежды – чистыми иллюзиями. Иуда должен был действовать сам.

Время для этого пришло. Тридцать серебреников горели в его кошельке; коль скоро они были приняты, они обязывали его действовать».

Рискну предположить: эти серебренники – лишь попутное обстоятельство. Иуда уже не обладал никакой свободой действий. «И…вошел в него сатана» (Ин.13,27). Вот когда он серебренники выбросил и повесился, он освободился.

***

12 апреля. Первая Пасха. Позднехрущевские годы. Навсегда запомнил эту дату: 12 апреля. Пишущему лет 18. Юноша посторонний, совсем не крещенный, разве что интересующийся, решил со стороны посмотреть: что там за диковинное действо спрятано в слове «Пасха». Дело было в центре Москвы, неподалеку от того места, где стоит сейчас храм Христа Спасителя, у церкви Ильи Обыденного. К полночи толпа вокруг нее стала довольно густой, с одной стороны, старушечьей со свечками, с другой – молодежной в куртках добротных и модных. Около 12, из церковных недр как-то тихо запело, что-то никогда не слышанное, далекое, но сразу вдруг родное. «Воскресение Твое, Христе Спасе Ангели поют на небесех…».

Затем с тем же пением, довольно чинно, бесстрашно народ стал выходить на улицу в весеннюю тьму. Бесстрашно потому, что вокруг выстроилось войско как бы уже в ожидании. Та часть толпы, которая была молодежной, в этот момент неистово, как по команде засвистела. Мало что засвистела, можно сказать, заревела, и ревела на протяжении всего крестного хода, обошедшего храм три раза со своим «Воскресение Твое…» все нараставшим и как бы спорящим с уличным свистом: чья возьмет? Потом в соревнование вступил священик, произносивший речитативом перед закрытыми дверьми храма стихиру пасхальной заутрени «Да воскреснет Бог и расточатся врази его…» и народ с его единодушным, многоголосным тропарем: «Христос воскресе из мертвых…» Но свист вскоре потерял свою слаженность и стал хаотичным, но более злобным, так что служба, которая шла по своему расписанию в конце концов победила. Это был, вероятно, подготовленный заранее десант по комсомольскому призыву, но собравший еще некий приблатненный, подзаборный контингент, довольный тем, что сейчас можно делать то, за что в другой раз попадают в милицию.

Вдоволь насвистев, погуляв, покурив, набросав окурки, заодно и выпив, пообнимавшись, потискавшись, так чтобы все святоши это видели, затем убедившись, что больше ничего особенного не произойдет, да и решив, что веселье надо продолжить, а мягкая апрельская темнота не создана для добродетели, «врази» стали постепенно расточаться. Комсомольское задание было выполнено, а приблатненный элемент врываться в храм в центре Москвы уже не решался.

К часу ночи в храм уже можно было войти. И войти очень хотелось, но что-то мешало. Аверинцев в великом своем стихотворении-псалме писал о слове, «огражденном сторожевою тишиною». Для пишущего эти строки сторожевой оградой стал именно свист и хохот, и окурки брошенные на землю, и вся эта кампания плевков и смехов, спущенная по разнарядке из каких-то райкомов… Именно она, хотя тот наблюдатель отнюдь не был частью “смехливой” толпы, и даже про себя, на возглас «Христос Воскресе!» отвечал стыдливым «Воистине Воскресе!», не пустила его тогда в храм. Потому, наверное, чтобы через десять лет именно в нем он крестился.

Где вы, дедушки-бабушки-свистуны-гуляки-куряки той поры? Как бы вы сегодня хотели, наверное, кто жив еще, и вербочки освятить, а в Великую Субботу куличи да пасхи, в Пасхальную же ночь даже заутреню отстоять, полным голосом «Воистине Воскресе!» восклицая, все, как у людей… Как бы мы хотели… Для многих из нас, там стоявших, это, может, последняя Пасха. Но остаемся дома в этом году. Без радости храма. Господь предусмотрел для нас нечто лучшее.

***\

11 апреля.

Дом обладает своим, четко описываемым и понятным смыслом, когда есть не-дом. И в этот не-дом можно пойти, и в дом из него вернуться. В Лазареву Субботу я всегда ездил с сыном или с викарием моим или с помощником в аббатство Магуццано, и на следующий день в воскресенье, храм был полон оливковых веток. Оливковый сад за 25 километров ощущался почти как продолжение дома. Ныне он – дальнее зарубежье, куда не добудешь визу. Как, впрочем, и в храм, что в одном километре. В это ближнее зарубежье тоже не попадешь, полиция схватит тебя по дороге. Так начинаешь понимать «язык пространства, сжатого до точки». Это язык домашних стен, сужающихся до грудной клетки.

***

Страстная Пятница на площади св.Петра. Via Crucis не в Колизее, как бывает каждый год, без людей из-за пандемии.

Крест несет, передавая друг другу, небольшая группа в 14 человек, одетых буднично, несколько мужчин, три-четыре женщины, два священника. Все они – служащие Падуанской тюрьмы или как-то с ней связанные: охранники, врачи, социальные работники, волонтеры, даже один тюремщик, посвященный в сан дьякона. В центре площади – белая фигура Франциска. Белизна особенно подчеркивает усталость и старость. Рядом неподвижный епископ с лиловым поясом. Пустое пространство вокруг. И миллиард пар глаз по всему миру перед телевизором.

Все тексты, прозвучавшие на протяжении Крестного Пути, так или иначе завязаны на преступлении и наказании. Их авторы – двое падуанских пожизненно заключенных, тот самый тюремщик-дьякон, родители дочери, убитой бандитом, наркоман с каким-то тяжелым прошлым за плечами, судья, вынужденный выносить приговоры, тюремная воспитательница, женщина, прожившая жизнь без отца, потому что он с раннего детства ее сидит на пожизненном, священник, просидевший 8 лет просто так (очевидно, по подозрению в педофилии), потом оправданный… Все они приносят Кресту свой опыт, свои исповедальные свидетельства о примирнии с Богом. Они перемежаются чтением отрывков из Писания, Евангелия прежде всего. Иисус несет Крест, Иисус падает под его тяжестью. Иисуса пригвождают ко Кресту… Изумительно точная церемониальность всей сцены, четкость движений, участники предельно серьезны и ничего не разыгрывают, видно по лицам.

Главное послание этого вечера, папы Франциска и всего католичества, каким оно стало в наши дни: нет в мире виноватых, все несут свой крест, повсюду есть только страждущие, Иисус с ними. Он берет на себя вину каждого. Он – в центре страдания мира и всякого человека на земле. Сравниваю с нами, Восточной Церковью; ее послание остается неизменным с самого начала: страдания этой жизни ничего не стоят, есть вина, есть только грех, ты должен покаяться и Крестом спасешься.

За спиной Франциска – безмолвное великолепие базилики Святого Петра, массивная мощь колоннады Бернини, охватывающей площадь, словно оставшейся от триумфальных, уже музейных веков. Tu es Petrus…

***

8 апреля. Весне карантин не указ, вырвавшись из положенных ей сроков, она, из полузимы еще дня три назад, разбежавшись, бухнула сразу в лето. С настоящей жарой, беспокойными птицами, дорогой, манящей вдаль. Стоят деревья, неожиданно живые, неправдоподобно зеленые, недоступные. Теперь близко не подойдешь, не погладишь.

Гуляю, чтоб размяться, вокруг дома, встречаю двух персон в масках, которые при каждом круге шарахаются метра на четыре. У меня вместо маски шарфик, да и тот не держится. Думаю про весну. Всякий раз сравниваю здешнюю, ломбардийскую с тамошней, московской.

Там еще, может быть, снег лежит, по крайней мере, за городом. Здесь он уже позавчера как расстаял на самой дальней холодной горе. У нас весна по-итальянски открыта и проста. Она приходит незамысловато, вместе с хорошей погодой. «Клейкие зеленые листочки» – сегодня еще малые, клейкие, а завтра, глядишь, уже полноправные листья. Не успеваешь и в любви признаться, как Иван Карамазов. И не заметишь чуда.

А вот в Москве оно умело всегда задержаться. Сначала так ударит ледяным хвостом в конце марта, словно хочет сказать: не ждите, не надейтесь, зима здесь у нас навсегда. А потом это «навсегда» вдруг начинает отползать. Еще снег на улицах, но под ним ручьи, в мои времена его не так расторопно убирали, и вот тающий снег, сдаваясь теплу, вдруг выдает тебе какой-то свой юный секрет. Это не передашь; как будто некий щелчок, никаким аппаратом не уловимый, раздается в вешнем воздухе. И по ту сторону воздуха, словно открывается чья-то шкатулка с обещаниями. И в детстве так было и далеко потом. Здесь каждый год прислушиваюсь к этому переходу в весну, но щелчка не слышу.

Ровно 60 лет назад, в 17 лет, в этот день, за городом, со снегом, с ручьями, я прошел некую инициацию (нет, не любовную), и она осталась со мной навсегда.

***

7 апреля.

  • Уже несколько воскресений не могу служить в храме. Не могу даже войти в него. А на дворе Благовещение, «на волю птичку выпускаю…» Но где эта воля наша в четырех стенах?

«Спасения нашего главизна, и еже от века таинства явление» – гласит тропарь праздника. Таинство здесь, в посещении Марии, в извещении Ее Ангелом. «Спасения главизна» начинается с диалога между ним и «Благословенной в женах». Он приносит Благую Весть, т.е. Евангелие. Евангелие – отныне и книга и событие. Сегодняшний праздник делает нас причастными тому и другому, Событию как Слову, которое зачинается в человеческой семье. И мы входим в это Слово-Событие, через тот, случившийся однажды и ставший вечным, разговор Гавриила с Марией.

Эхо того разговора проносится по всему Священному Писанию, от начала и до конца. Святые Отцы, размышляя о Богородице, видели в Ней новую Еву, родившую Спасителя, победившего грех, внесенный в мир Евой первой, созерцали Ее в виде неопалимой купины, и олицетворения Премудрости, Художницы творения (Притчи, 8,30), и в образе души, обращенной к Богу. Благовещение бросает свой свет на неизведанные глубины Библии. Мария – Живоносный Источник, как называется одна из ее икон, источник – не только чудес и исцелений, но и неожиданно являемых смыслов. Она рождает Слово, которое становится для нас обращением, постижением, по мере сил – жизнью.

Благовещенье, разговор и праздник, есть и архетип нашей веры. Почему мы становимся верующими и не устаем ими быть? Потому что получили и сейчас получаем от Бога известие о том, что Он есть, что Он рядом с нами, что Его лицо есть лик любви. Конечно, слух наш чаще всего настроен совсем на другое, наши уши заложены, лучше сказать, контужены тысячами шумов, исходящих извне и изнутри. Голос Божий редко говорит из громов и молний, он, если и просачивается в нас, то с усилием.

Но вот тут, откуда ни возьмись, карантин, которого не ждали, не приглашали, явление совершенно иного порядка, ни к какому религиозному устроению отношения не имеющее. И все же, если задуматься, то однако. Шумов становится поменьше, есть, конечно, под ухом разноцветный, восточный, кричащий базар интернета, но от него-то, в силу самой крикливости его, быстрей устаешь и легче убежишь. И тогда развивается вдруг какая-то особая восприимчивость к тишине. Тишина – воздух Богородицы. Посторонние шумы, разносторонние впечатления, пусть даже самые благочестивые, уже не имеют над нами прежней власти. Мы заперты у себя дома, остались наедине с собой и со своими близкими, которые все, что хотели нам за жизнь сказать, уже сказали. Из этого одиночества может сложиться свой праздник – без теплых икон, без привычных возгласов, без «свечечек и вербочек», которые тоже, конечно, несут в себе частички благой вести, но могут и отвлекать на себя ее суть.

По Божьей воле, внедренной в случайные как бы обстоятельства, мы должны будем теперь праздновать этот и грядущие праздники в нерукотворных храмах. Наедине с «сокровенным сердца человеком», как говорит ап. Петр. Беседуя с ним, прислушиваясь, делясь извещениями. У него всегда есть, что нам сказать. Лишившись церковных стен и даров, мы можем поискать их в том, где-то запрятанном, затурканном в нас человеке. Событие «извещения» Божия – внутри нас самих. И каждый может праздновать его по-новому и по-своему.

Ангел говорил однажды с Той, Кто обрела благодать у Бога, но не говорил ли он когда-то и с нами грешными? Вспомним, задумаемся, нырнем поглубже в сундуки памяти. Не обещал ли нам, что и наша душа может зачать Слово Божие? Возможно, и обещал, только мы не слышали его голос, не всегда его слушали, забыли, затерли, смешали с другими песнями и шепотами. И вот свалился на нас карантин и сказал по-своему, по-хорошему: а ты вспомни, прислушайся.

Так что крепись, птичка-душа, не бейся понапрасну о прутья клетки. Или, побившись немного, затихни и отдохни. Глядишь, еще потрешься о прутья клювиком, удивишься, потом и порадуешься тишине. А там и поблагодаришь.


ПОДЕЛИТЬСЯ

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *