В.КОСТЕЦКИЙ: “Бравирование чувством опасности посреди всеобщего несчастья приводит к нравственной глухоте”

ПОДЕЛИТЬСЯ

Источник: Соцсеть Фейсбук, текст опубликован на личной странице господина Костецкого: в открытом доступе

***

Виктор КОСТЕЦКИЙ, профессор, общественный деятель:

  • «ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ» – последняя из «Маленьких трагедий» А.С. Пушкина. Источником трагедии послужила драматическая поэма английского поэта Джона Вильсона «Чумный город» (1816), в которой изображается лондонская чума 1665 г. Произведение Пушкина, однако, вполне самостоятельно в разработке основного конфликта и во многих отношениях превосходит оригинал.
    Все персонажи трагедии так или иначе вовлечены в философский спор, в своеобразный диспут о том, как вести себя человеку перед угрозой неотвратимой смерти. Каждый из пирующих может сказать о себе словами Г.Р. Державина из его оды «На смерть князя Мещерского»: «Скользим мы бездны на краю, / В которую стремглав свалимся …». В этой пограничной ситуации перед угрозой сиюминутной гибели резче раскрываются характеры персонажей, разность их нравственных позиций.
    Всей своей трагедией Пушкин приводит героев к чувству трагической сопричастности тому, что происходит вокруг нас. Поэт не только провозглашает устами Вальсингама гимн смелости, но и показывает, что гордое «упоение», более того, опьянение, бравирование чувством опасности посреди всеобщего несчастья приводит в конце концов к нравственной глухоте, к освобождению от человеческих норм бытия. Так действие трагедии озаряется высокой гуманистической мыслью, одушевляется глубокой любовью к людям, стремлением пробудить в них «чувства добрые». (По С.А.Джанумову)

С в я щ е н н и к
– Я заклинаю вас святою кровью
Спасителя, распятого за нас:
Прервите пир чудовищный, когда
Желаете вы встретить в небесах
Утраченных возлюбленные души …


ПОДЕЛИТЬСЯ

В.КОСТЕЦКИЙ: “Бравирование чувством опасности посреди всеобщего несчастья приводит к нравственной глухоте”: 1 комментарий

  • 12 марта, 2020 в 12:48 пп
    Permalink

    Да, нынешнему положению мира Пушкин снова оказывается современным. Мы боимся. Люди боятся по-разному. Пример тому дает Пушкин в маленькой трагедии. Интересно комментирует это произведение исследователь С. Т. Овчинникова в работе: “Проблематика “Пира во время чумы”. Позволю себе широко процитировать специалиста: О чем написан «Пир во время чумы?» Тема его ясна: смерть, отношение к ней человека, его бунт против слепой стихии. Но как решается эта тема? Как относится Пушкин к драматической ситуации «Пира во время чумы», к вызывающему веселью в момент всеобщего бедствия? Чем объясняется бунт? Что он такое—проявление ли силы, мужества и непокорности человеческого духа или, наоборот, упадок, бессилие, кощунственное надругательство? Отвечая на эти вопросы, почти все исследователи «Пира» резко разделяются на две группы. Причем это разделение по большей части имеет точную временную границу: дореволюционные критики (Д. Н. Овсяннико-Куликовский, Д. С. Дарений, Ю. И. Айхенвальд) считают бунт Вальсингама греховным, кощунственным. Современные же исследователи в большинстве своем говорят о «гимне смелости», «силе духа», «утверждении жизни», «преодолении смерти в борьбе» и, наконец, о богоборчестве. Причина этого явного противоречия, по-видимому, заключается в следующем. Идейный противник Вальсингама—Священник. Из этого факта многими был сделан вывод: в трагедии сталкивается христианская мораль смирения, непротивления несчастью, посланному богом за грехи, и гордый вызов человеческого разума, не смиряющегося с волей бога—богоборчество. С таким пониманием спора Священника и Вальсингама встречаемся у многих (ученых. В частности, С. М. Бонди говорит, что Председатель «находит силы отбросить с себя петлю, влекущую его в лоно религиозного, церковного мировоззрения». … Противопоставление двух характеров: сосредоточенного, выстрадавшего свое отношение к жизни, подчиняющего жизнь созданным им догмам и схемам, и стихийного, непосредственного, лишенного рефлексии,—проходит через многие пушкинские произведения… и, в частности, через все «маленькие трагедии»: Борис и Самозванец, Сальери и Моцарт, Дон Гуан и Дон Карлос. Пушкин может сочувствовать первым, думать вместе с ними над грандиозными проблемами, но сердцем, инстинктом, кровью он чаще со вторыми, «легкими», лишенными рефлексии людьми, в которых воплощено то, что ‘получило название «живой жизни». «Живая жизнь»—это отсутствие самоограничения, доверие к себе, к своим стихийным желаниям, это доверчивое и нерассуждающее следование своим инстинктам, интуитивным побуждениям, когда человек не стесняет себя идущими от разума рассуждениями, различными «надо», «должно», не ставит себе искусственных задач и преград, не отрекается от жизни во имя соображения рационалистического и нравственного порядка.
    финал трагедии по-другому освещает ее кульминацию—гимн, позволяет по-новому взглянуть на его безудержную стихийность; теперь мы знаем, что эта удалая безудержность—от пережитого горя, от наступившей в душе темноты, а не от гордого стремления победить гибель и стихию. Именно Вальсиадгам, а не кто-либо другой из пирующих, создал гимн не только потому, что он смелее, сильнее, умнее всех, но и потому, что он несчастнее всех и опустошеннее всех. Вальсингам почувствовал не только упоение опасностью, но и своеобразное наслаждение от безмерности горя. Именно наслаждение, упрямое, нехорошее и темное сладострастие страдан-ия. Это то, о чем говорил Белинский, когда писал, чго гимн—«яркая картина гробового сладострастия, отчаянного веселья; в ней слышится даже вдохновение несчастия, и можег быть, преступления сильной натуры»1 … Чувство это мы великолепно знаем по Достоевскому. Но давно уже замечено: как это ни парадоксально, ясный и здоровый Пушкин тоже хорошо знал глубочайшие и болезненные закоулки души; многие проблемы, разработанные потом Достоевским, уже намечены Пушкиным. Все дело тут только в соотношении, в пропорциях, в акцентах. УДостоевского внимание фиксируется на этих болезненных сторонах психики, они рассматриваются подробно и скрупулезно, с пристальным, почти болезненным любопытством. Пушкин же лишь слегка намекает на них, лишь приоткрывает край покрова, за которым—темные и болезненные «бездны духа.

    Широко известна мысль Гершензона о том, что Пушкин вообще не отличает добро от зла, равно любит их, если только они рождены в грозе, ь страсти, и презирает, если прохладны. Гершензон считает, что Пушкину важна не нравственная окраска чувства, а его степень 1 . Едва ли стоит возвращаться к 1 М. О. Гершензон . «Мудрость Пушкина», М., 1919 г. 51 мысли о равнодушии Пушкина к добру и злу; но в одном Гершензон прав: страсть, разбушевавшаяся стихия, сильный накал чувства, даже направленного на зло, даже греховного и разрушительного, для Пушкина красивы и обаятельны.»
    Глубинные причины его (Вальсингама –Председетеля) буйного вызова—страдание, надлом. Но в момент экстаза, в момент бунта он не только не хочет обнаружить эти причины перед людьми—он в эту секунду как будто сам забывает о них, инстинктивно скрывает их под разгульными и вакхическими словами. Мажор и энергия, звучащие в гимне, появляются из своеобразного духа противоречия, из подсознательного желания скрыть ужас и растерянность, царящие в душе. Вальсингам стремится назло тупой, убивающей стихии показать, что он не боится ее, что наперекор всемѵ он весел, что он не сломлен. А в последней сцене бравада и удаль исчезают, обнажая истинную причину дерзкого бунта.

    Ответ

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *